Если бы знал тот упрямый парнишка в оккупированной деревне, будто игравший с немцами длинную шахматную партию, что в 93 года ему предстоит рассказать про свои опасные игры журналисту, то поверил бы сам?
Как пример всем нам, что отказаться можно от любого предложения, если оно идет вразрез с твоей совестью. Рядом с ним щелкали немецкие затворы, орали полицаи, а он все равно выворачивался – не дождетесь, оккупанты, не буду я на вас работать!
Как хорошо, что живы ветераны, которые могут прийти в школы и рассказать о тех годах, о лишениях и личном мужестве. В подарок от детей Григорий Григорьевич Афонин получает цветы и цветные танчики-оригами. А еще есть у ветерана толстая рукопись в столе с описанием боевых подвигов своей части, ждет она своего часа и своего издателя…
Жил Григорий Афонин в деревне Манинский хутор близ города Людиново на границе Брянской и Калужской областей.
Десять детей было в семье. Гриша – четвертый, из старших, стало быть. Рос мальчишка щуплым, с виду не очень крепким. Но из-за щуплости своей никогда мальчишеских драк не пропускал. И принципы имел – перед лицом противника, даже более сильного, не пасовал. С первых дней войны ушел на фронт отец, потом старшая сестра Мария – фельдшером в военный госпиталь. Шестнадцатилетний Григорий, только получивший аттестат зрелости, просился на фронт, да не взяли по возрасту. Оно, конечно, правильно, но каково было почти взрослому парню остаться в оккупации? Вот тут-то и пошли испытания…
В аттестате зрелости Григория Григорьевича, который он достает из стенного шкафа, из парадного списка четверок и пятерок выбивается единственное «три» – по немецкому языку. Вот за время оккупации, улыбается ветеран, и удалось подтянуть это «три», прямо скажем, в практике с носителями этого трудного языка. Правда, в немецких комендатурах, куда подростка регулярно вызывали с настоятельными предложениями пойти работать в полицаи, раздавалась в основном немецкая брань. «Вы, швайне райн (свиные рыла), не хотите помогать великой Германии, которая своей кровью освобождает вас от коммунистов!..» и т. д. Немцы вовсю эксплуатировали свой образ освободителей и духовных покровителей: открывали церкви и даже комендатура в Людинове была названа именем цесаревича Алексея… Только «освобождали»-то немцы русское население в основном от ценных вещей и провизии. И довольно успешно… Хвала честным священнослужителям, таким как людиновский батюшка Валериан, которые в своих проповедях (убедившись, что в храме нет полицаев), призывали «оказывать сопротивление супостату земли русской»…
В деле установления нового режима оккупационные власти старались задействовать весь работоспособный народ. На Гришу они смотрели, как на опасный «прецедент». Что делать – то умудрится заболеть с температурой под 40 (искупавшись в ледяной речке!) перед самым угоном в Германию, то упрется в комендатуре и, сетуя на щуплость и хворость, увернется даже от обязанностей истопника в полицейском участке. Его бросали в карцер и били, а он свое: «Хворый я, работать не могу…»
Полицай Иван Хорев как мог давил на мать Григория, не брезгуя и шантажом: «Вот донесу властям, что у вас сестра с отцом в армии, а зять в партизанах. Посмотрим, как запоете!» Испуганная женщина, боясь за младших, даже порой сама уговаривала Гришу пойти работать на фрицев. Но тот – ни в какую. «У меня с детства такой характер – тихо ли, громко ли, а настою на своем…»
Вот и здесь настоял. В последний раз убегал от немцев с двумя подводами, укрывался в лесу со своей семьей и семьей брата.
Справедливости ради надо сказать, что полицаи, работавшие на немецкую власть, не всегда были идейные предатели. Некоторые пошли, не выдержав давления, в котором немецкая администрация знала толк. Вот такие «хорошие полицаи» на самом деле на своих местах сильно помогали запуганным жителям: предупреждали о рейдах за ценными вещами и провизией, подсказывали, куда спрятать ценности и укрыться беглым. Один из таких полицаев помог бежать и семье Григория в лес, где худо-бедно она и дождалась наступающих красных частей. Печальная история произошла в Людинове во время оккупации, связанная с подпольной ячейкой – родной сестрой известной «Молодой гвардии». Одну из расстрелянных подпольщиц – Зину – Григорий знал лично, она училась с ним в одной школе. Так вот – с подпольем расправились идейные полицаи, ненавидевшие Советы. Но были и совестливые, которые покрывали, помогали…
Только взял боец трехрядку…
И вот красное наступление пришло в Людиново и в сам Манинский хутор. 5 ноября 1943 года Григория Афонина призвали в армию.
И здесь у бойца все тоже было хорошо – такой человек! Надо сказать, что и сейчас Григорий Григорьевич – душа компании. В центре социальной помощи населению, который мой собеседник посещает раз в году, он всегда с задором читает Василия Теркина, находя удачные цитаты на все моменты жизни. Так вот он и на войне дружил с «Теркиным», наизусть читал его про всякий случай, помня, что унывать нельзя ни в коем разе. Надо побеждать! Когда чувствуешь, что «наша берет», то и страха нет, только знай работай – снаряды подтаскивай к пушке. Какие кричит командир – бронебойные, осколочные, бризантные… В составе роты противотанковых ружей Григорий участвовал в белорусской операции «Багратион», прошел Литву, Латвию, Польшу, Германию…
Цена ошибки
В Германии при форсировании Одера во время обстрела Григорий получил ранение в руку из-за… ошибки в счете. «Да-да, когда бьет шестиствольный миномет, надо отсчитать тридцать шесть выстрелов и тогда можно вздохнуть. А я сбился со счету, вот и получил проникающее. В правую, рабочую… На всю жизнь остался след.
И вот такой случай был в Прибалтике еще. Заняли мы позицию – впереди лощина, а к ней примыкает овраг. На другом берегу оврага – наш командный пункт. Вот меня командир вызывает и просит передать сообщение туда, по ту сторону оврага. А в нем ночью стрельба была – вроде наши разведчики с немцами встретились. Меня командир и успокоил: «Ничего, там все тихо». Вот крадусь я по этому оврагу, низом, и на всякий случай за толстые деревья прячусь. Не зря прятался – раз! и выстрелил кто-то по мне. Я за дерево спрятался, автомат в боевое положение привел и скоро понял, что по мне стрелял немец раненый. Оставили его свои после перестрелки, а он все одно воюет – увидел солдата, надо убить. Вот так мы с ним поиграли в прятки, да и достал я его… Перебегал от дерева к дереву, стрелял да и понял, что все… Нашел я его, немолодой фриц уже… Забрал у него «зольдатенбух» (солдатскую книжку) из френча, автомат и пошел исполнять задание. Все доложил, отдал и вернулся в расчет, к своей пушке».
Первый свой орден Григорий Григорьевич получил за то, что близ литовского хутора наши бойцы навязали немцам рукопашную. «Немцы рукопашной не любят, если есть возможность уйти, они уходят… А у нас тогда снабжение было плохое, снарядов не хватало… Мы и поднялись.
Не страшно ли было? Говорю же, когда работаешь, побеждаешь – не страшно. Самый страшный бой у нас был в ночь с 30 апреля на 1 мая 1945 года. С севера к окруженному Берлину крупная группировка рвалась. А мы ее не пускали. А их, немцев, похоже, шнапсом, что ли поили – как оголтелые лезли на позицию, никогда такого не видел. Я смотрю – Беляев убитый лежит, второй ранен, а на наших позициях уже немец! Вот так мы и давали очередь по немцам, но страшно было, что не отобьемся. Да, страшно…»
Да если разобраться, то много чего было страшного – видимо, молодость многое прощает жизни. А если вспомнить сейчас… Одер форсировали… Все по Твардовскому: «Люди теплые, живые шли на дно, на дно, на дно…» А что делать? Ты на плоту, а по тебе бьют из всех видов оружия. Не воздух, а каша из пуль, мин, осколков…
И нельзя не вспомнить одно из самых воодушевляющих событий за войну. Вышли к польско-немецкой границе, и взгляду открылся огромный плакат: «Вот она, проклятая Германия!». Замполиты поработали.
А что было потом, после Победы? Воинская служба в восточно-прусском Советске, бывшем Тильзите. Был отличником, закончил школу замполитов. И когда приехали штабные офицеры забирать лучших офицеров на «объект», так уж ему не хотелось ехать в охранные войска. В Советске была и контрразведка, и артиллерия… Вот и подпортил себе анкету Григорий Григорьевич, написав в анкете, что «один мой двоюродный брат в годы войны был полицаем, а другой – старостой». Так получилось – в наши края лейтенанта Афонина все равно перевели, а карьеру построить не дали. В 1963 году, когда исполнил он мечту жизни – получил высшее образование на нашем вечернем отделении, пошел работать инженером на завод «Авангард». И кто бы его ни рекомендовал на продвижение в руководящие кадры (а такие рекомендации были – лидерскими качествами Григорий Григорьевич обладал!), фамилию его из списков неизменно вычеркивали…
Впрочем, как писал советский и русский поэт Владимир Костров: «Жизнь такова, какова она есть и больше никакова…» Сейчас ветерану 93, давно нет рядом любимой жены, но есть заботливая дочь Татьяна. Двое красавцев-внуков создали счастливые семьи, три правнучки уже пишут сочинения про дедушку, а сам ветеран бывает рад, когда приглашают в школу и ребятки интересуются ратными делами прошлых лет. Со слухом, правда, неважно, но что делать? Годы ведь, рассуждает Григорий Григорьевич. И тут же хитро сощурившись, цитирует Маяковского: «У меня растут года, скоро мне семнадцать».
И браво выкрикивает: «Честь имею!» под моим целящимся объективом…
Что ж – так бывает, без особой карьеры, но всю жизнь «честь имею!». Оно и хорошо!
И. Егорова, фото автора
Автор: Наш корр.
